Международный Институт А.Богданова
poster
"...пути стихийно-организационного творчества природы и методы сознательно-организационной работы человека, взятые по отдельности и вместе, могут и должны подлежать научному обобщению"
 
А.А.Богданов "Тектология. Всеобщая организационная наука."
ИЗДАНИЯ ИНСТИТУТА
разделитель
www.ephes.ru

 

Вестник Международного Института А. Богданова №9
(апрель, 2002)

 

Хрестоматия

Утопии А.К. Дживелегов.     >>>
Русская Икария П.Н. Сакулин.     >>>
Этеронеф А.Богданова Н.А.Рынин.     >>>

Организация образов

Отблески "Красной звезды" в советологии Г.Д.Гловели, Г.С.Синельникова.    >>>
Особенности развития жанра утопии в отечественной литературе 1920-х годов А.Н. Шушпанов.     >>>

Материалы к биографии А.А. Богданова

Страницы биографии А.А.Богданова в письмах И.А. Ревякина.     >>>

Тропы науки

"В кругу расчисленном светил" Геродот Геглов.    >>>

Из редакционной почты

О "Празднике бессмертия" А.А.Богданова А.В. Сафронов.    >>>


Г.Д.Гловели, Г.С.Синельникова

Отблески "Красной звезды" в советологии

Три произведения "марсианского цикла" А.А.Богданова - роман-утопия "Красная звезда", фантастический роман "Инженер Мэнни" и поэма "Марсиянин, заброшенный на Землю" - были изданы в английском переводе под одной обложкой университетом штата Индиана (США, г. Блумингтон) в 1984 г. Несколько ранее К.Дженсен - автор первой специальной книги о философии Богданова (Jensen 1978) - поместил в журнале "Исследования по советской мысли" статью "Красная звезда": Богданов создает утопию"(Jensen 1982). "Советологическое прочтение" творчества Богданова было продолжено Р.Стайтсом и Л.Грэхэмом в предисловии и послесловии к сборнику ранее не переводившихся художественных произведений Богданова, выпущенному в "год Оруэлла" и одновременно в год эскалации твердолобого антикоммунизма в "холодной войне".

К тому времени имя Богданова получило известность на Западе благодаря признанию "Тектологии" как ранней версии кибернетики и системного мышления (Bogdanov 1980, Gorelik 1975 и 1980), а также в связи с обсуждением неоднородности русского большевизма и коммунистической традиции и интересом к таким "альтернативным" фигурам, как Н.Бухарин и Антонио Грамши (Cohen 1974, Sochor 1981, Susiluoto 1982). C другой стороны, в СССР "Красная звезда", хотя и с сокращениями, после 50-летнего перерыва была переиздана в антологии "Вечное солнце" (1979), а в литературоведении оценена как предтеча советской научной фантастики (Рюриков 1961 б, Брандис и Дмитревский 1963, Бритиков 1970) - яркое произведение с техническими "предвидениями поразительной глубины" (Парнов 1982, с.54), хотя и с сомнительной трактовкой вопросов этики, семьи, любви (Рюриков 1961а). Однако над рассмотрением утопического творчества Богданова по-прежнему довлел "махистский" жупел; сохраняли силу исходившие из 37-го года фальсификаторские измышления о "богдановско-пролеткультовском нигилизме"; а в последней книге самого известного советского философа-"диаматчика" (Ильенков 1980) стеганая критика "позитивной программы русского позитивизма" поднялась до градуса конкретного филистерства и откровенного искажения как сюжетных линий и фабулы романов Богданова, так и его социологических взглядов.

Американские советологи предложили свои интерпретации философии, социологии и художественного мира Богданова, которые сохраняют интерес и поныне. Зачинатель "богдановедения" К. Дженсен начал с вопросов: был ли автор "Красной звезды" гением или сумасбродом, серьезным теоретиком социализма или инфантильным "левым"? Дженсен признался, что ему "потребовалось много времени, чтобы воспринять Богданова вполне серьезно и признать его хотя бы отчасти гением, плодотворным и серьезным теоретиком социализма, а в целом - значительным, оригинальным и всегда интересным русским мыслителем" (Jensen 1982, р.1). Чтобы "переубедить тех, кто думает иначе", почитатель обратился к специальному анализу "Красной звезды".

Оригинальность и разносторонность Богданова

С энтузиазмом характеризуя "захватывающую линию" сюжетного построения и фабульную насыщенность "Красной звезды", Дженсен отметил, что "Богданов использует любую возможность покрыть "поэтическим воском" "цементную" часть своей фантастики" (там же, р.4). Несмотря на дидактичность и серьезные экскурсы в разные области знаний с тщательной проработкой множества научно-технических деталей, утопия читается довольно легко и приятно, и даже, по мнению американского исследователя, не чужда юмора (последнее впечатление Дженсен никак не иллюстрирует). В стремлении к объективности интерпретатор достаточно подробно изложил содержание утопии с меньшим вниманием к ее естественнонаучным и техническим аспектам и с большим - к гуманитарным, стараясь передать "подлинную интонацию". А заодно использовать шанс высветить пристрастия и ценности самого Богданова, о котором очень мало известно "помимо его трудов, а то, что мы знаем, представляется несколько странным, особенно связанное с его репутацией" (там же, р.3).

Под "репутацией", очевидно, Дженсен в данном случае подразумевал образ "левака-пролеткультовца", намалеванный советской историографией. "В "Красной звезде" нет и намека на то, что Пролеткульт, во-первых и в главных, посвящает себя уничтожению Рафаэлей" (там же, р.2). Но этого - как было подчеркнуто, к сожалению, лишь на рубеже 1980-90-х (Гловели 1990 и 1991), - нет и в сочинениях Богданова по собственно концепции пролетарской культуры, несмотря на всю ее "классовую" прямолинейность. В Протоколах Первой Всероссийской конференции пролетарских культурно-просветительских организаций (Москва, 15-20 сентября 1918 г.) обращают на себя внимание следующие выразительные детали:

  • в резолюции, принятой конференцией, говорилось, что "пролетариат должен постичь все достижения предыдущей культуры, усвоить из нее все то, что носит на себе печать общечеловеческого";
  • только один делегат не согласился с этой формулировкой, призвав "отбросить целиком буржуазную культуру как старый хлам" (и эту-то реплику выдавали потом за лозунг Пролеткульта!), но ему веско возразил ученик Богданова Ф.Калинин под одобрение зала: "Предыдущий оратор выразил анархистcко-интеллигентскую точку зрения (возгласы: "Правильно"). Без знакомства с прошлой культурой мы не сможем сделать ни шагу";
  • Богданов свой доклад "Пролетариат и искусство" предварил раздачей делегатам снимков с произведений первобытных художников из знаменитой Альтамирской пещеры (Богданов 1918, с.73);
  • в ответах на вопросы и критику Богданов, ссылаясь на исследования своего друга Луначарского, признал полезным для социализма не только классическое наследие, но и "буржуазную историю стиля" с выделением таких этапов, как "романтизм эпохи борьбы и исканий", "классицизм форм победоносной зрелости", "натурализм" и "декаданс" (Богданов 1918, с.79).

Дженсен со своей стороны делает из "Красной звезды" вывод об уважительном отношении Богданова к классическому наследию и "накопительному характеру эстетических знаний" (Jensen 1982, р.25). Развеивая упрощенные представления о поэзии главного героя, землянина-революционера Леонида, его гид по социалистическому музею искусств марсианка Энно замечает, что "феодальное" происхождение многих хороших и красивых вещей не умаляет их достоинства - это, прежде всего, касается стройного ритма и звучной рифмы.

"Заслуживающим особого внимания представляется тот факт, что в "Красной звезде" нет и намека на диктатуру пролетариата" там же, р.21). Но опять же - понятие "диктатура пролетариата" отсутствовало и в разделе "Социалистическое общество" знаменитых учебников А.Богданова по политэкономии, что с неудовольствием было отмечено в 1920 г. В.Ульяновым-Лениным. А еще раньше Л.Каменев писал в отрицательной рецензии в журнале "Просвещение", что в системе взглядов Богданова, "взятой целиком, идея общности всех людей, превалирует над идеей классовой и групповой борьбы".

Верховенство идеи "общечеловеческого коллектива" несомненно и в главной работе А.Богданова - "Тектологии", и в предвосхищающем ее романе, который, по справедливому замечанию американского интерпретатора, "отразил с наибольшей силой" научную разносторонность Богданова - вплоть до идеи "товарищеского обмена кровью", экспериментально воплощенной 20 лет спустя в опытах в Институте переливания крови, завершившихся драматической гибелью доктора Богданова. Дженсен отмечает, что рассуждения в "Красной звезде" о естественной природе развития общества во многом схожи с рассуждениями Богданова о природе эволюции высших форм жизни: чем выше они поднимаются по лестнице жизни, тем меньше различных вариантов (там же, Добавим, что подобную эволюционистскую позицию эквифинальности высших биологических форм занимал высоко ценивший Богданова (об этом - Новоселов 1994, с.35) Иван Ефремов, допускавший только человекоподобные виды возможных разумных существ - пусть и на принципиально иной химической основе (повесть Ефремова "Сердце змеи", 1958). Распространяя такой взгляд и на общественный прогресс, Богданов исходил из того, что "все социалистические общества должны быть обязательно подобны, разница определяется лишь их возрастом и "естественной" окружающей средой" (Jensen 1982, р.17). Зрелость строя и природные условия определят проблемы, которые придется решать тому или иному социалистическому обществу, но не способы их разрешения, которые должны быть коллективистскими и научно- универсальными.

Впрочем, для американского автора наименее убедительно в романе Богданова именно описание процедуры принятия коллективных и научно выверенных решений на марсианских собраниях. С другой стороны, Дженсен отметил, что именно в "Красной звезде" сильнее всего прозвучал мотив борьбы человека с природой как основного факта жизни общества.

Накал этой борьбы представлен в романе как средство "энергичного продвижения жизни вперед". Трагедия "борьбы со стихийностью природы" занимает главное место в драматургии воображаемого будущего. Дженсен особо акцентирует в утопии Богданова оценку контроля рождаемости как поражения в этой борьбе. Социалисты-марсиане отвергают ограничение на рост населения, предпочитая искать выход в освоении других планет. (Для современной западной ментальности весьма характерна высокая репутация биолога Грегори Пинкуса (1903-1967), изобретателя контрацептивной таблетки. Почти неизвестный в России, он был включен американцем М.Хартом в число 100 самых влиятельных личностей во всей мировой истории, а французской энциклопедией "Ларусс-2000" - в число 50 величайших естествоиспытателей ХХ века).

Оригинальность вклада Богданова в понимание социализма проявилась, во-первых, в его ключевой идее об устранении в процессе производства - при помощи автоматизации и отлаженного производственного обучения - разделения на "организаторов" и "исполнителей", "экспертов" и "живых машин"; во-вторых, осознание значимости психологических проблем. Богданов может рассматриваться как один из немногих (и безусловно самых ранних) социалистических мыслителей, задумавшийся над проблемой конфликтов человеческих характеров - конфликтов, которые вытесняют классовые. Автор "Красной звезды" понял, что не следует игнорировать тот факт, что кроме социальных и экономических есть и психологические препятствия на пути социализма. Примечательна и важность, которую Богданов придает умственной гигиене и проблеме психического здоровья (Там же, р.19). Стараясь убедить, что при социализме проблем с физическим и душевным здоровьем будет значительно меньше, Богданов все же предполагал, что нервные заболевания, вызванные личными проблемами, останутся.

Психологические аспекты утопии в целом привлекли наибольшее влияние К.Дженсена, увлеченного образом главного героя Леонида, который "по воле автора в романе все время получает критические уроки морали и любви" (там же, р.25) . В самом начале герой рассказывает о своей связи с Анной Николаевной - тоже революционеркой, но мягкой по натуре Анна пришла в революцию как моралистка, а на любовь смотрела как на обязательства к уступкам, жертвам и верности; себя же Леонид характеризует как "аморалиста", просто любящего жизнь и желающего ее высшего расцвета, с которым будет сброшена "фетишистическая оболочка нравственности". Не признавая обязательств верности, Леонид даже считает многобрачие принципиально выше единобрачия, так как оно способно дать людям большее богатство личной жизни и "большее разнообразие сочетаний в сфере наследственности" (Дженсен переводит это как "генофонд" - р.6). Окончательный разрыв происходит из-за жгучего спора о демонстрации, где порыву самопожертвования Анны противопоставляют рассудочную целесообразность Леонид и "странный товарищ" Мэнни, оказавшийся марсианским инженером - капитаном корабля, приглашающего Леонида отправиться на Марс для знакомства с построенным там социалистическим обществом.

Во время межпланетного перелета Леонид не догадывается, что участники марсианской экспедиции врач Нэтти и астроном Энно - женщины; это открывается лишь после общения с ними на Марсе, где герой испытывает переутомление из-за недостаточной подготовленности к "погружению" в социалистически организованную жизнь. Он переживает галлюцинации (ему является Анна) и проходит курс лечения у Нэтти. Вспыхивающая страсть приводит к интимной близости, но вскоре Нэтти сообщает возлюбленному, что отправляется в новую межпланетную экспедицию под руководством Мэнни, на этот раз на Венеру. Леонид остается работать на марсианской фабрике и вступает в любовную связь с Энно, которая кажется ему очень одинокой. Он узнает, что раньше она была женой инженера Мэнни и удручена тем, что брак оказался бездетным. А Нэтти была замужем за математиком Стэрни, но они оказались почти столь же различными натурами, как Леонид и Анна. Леонида начинают тяготить его "полигамные" отношения, к тому же он ревнует к Стэрни.

Далее посланец Земли выясняет подробности дебатов марсиан о колонизации соседних планет. Оказывается, Стэрни выступил за принесение земного человечества в жертву ради "высшей формы жизни" на Марсе. Его аргументы: люди Земли, привыкшие к собственности и насилию, не станут добровольно делиться своими природными ресурсами; даже помощь социалистам в осуществлении революции в какой-либо стране приведет лишь к ее превращению в осажденный военный лагерь; наконец, сомнительно, что марсианам удастся договориться с земными социалистами, поскольку, если даже лучший из них, Леонид, столь психически неустойчив, чего же ожидать от других.

С противоположным мнением выступает Нэтти, защищая и Леонида, за нездоровье которого ответственны и сами марсиане, не подготовившие его должным образом, и землян в целом, более буйных и жестоких в силу большей энергии от близости к Солнцу. Марсиане должны осуществить "соединение двух великих линий жизни": "Единство жизни есть высшая цель, и любовь - высший разум!"

Инженер Мэнни приводит свои аргументы в пользу экспедиции на Венеру и невозможности колонизации Земли. Все присутствовавшие соглашаются с ним. Леонид догадывается, что Нэтти улетела именно потому, что от успеха экспедиции зависит спасение землян, но подозревает, что, если план не удастся выполнить, вновь будет обсуждаться альтернатива Стэрни. Леонид уходит с работы, расстается с Энно и не желает никого видеть; снова мучается галлюцинациями. Ему представляется истребление человечества на Земле, смерть Анны Николаевны и других его друзей. Его преследует постоянная мысль о провале собственной миссии: он не сумел убедить марсиан в высоком потенциале Земли. Он даже хочет совершить самоубийство, но решает, что это бесполезно. В конце концов, вся его ненависть концентрируется на личности Стэрни. Он разыскивает математика, и в порыве ярости убивает его, а затем сокрушается о содеянном. Он мнит, что убийство повлечет за собой гибель Земли, просит покончить с ним и выбросить тело в космос. Но марсиане изолируют его в лечебницу для душевнобольных, а затем возвращают на Землю в клинику доктора Вернера.

Придя в себя, Леонид окунается в революционную борьбу и снова оказывается в больнице - но теперь как тяжелораненный в уличных боях. Однажды его навещает дама под вуалью - не кто иная, как Нэтти. Она уверяет Леонида в своей любви и в том, что Земле не грозит никакой опасности. Убийство Стэрни расценивается на Марсе как несчастье, вызванное заболеванием Леонида, и врачебным недосмотром.

Воспроизводя эту сюжетную канву, К.Дженсен нашел любовные сцены романа особенно сильными и достойными сравнения (там же, p.10) с творчеством Джейн Остин и Пушкина (!). Фокусирование на проблемах любви и морали - одна из главных особенностей "Красной звезды", основной драматический элемент с изменением обычного порядка сексуальных ролей. В советском переиздании 1979 г. были опущены места романа, "напоминающие пресловутую теорию "стакана воды"… Автор словно бы не понимает, что если сделать удовлетворение любовного чувства таким же простым, как удовлетворение жажды, то и значить для человеческой души это будет так же мало, как стакан воды" (Калмыков 1979, с.32). Однако, по мнению Дженсена, Богданов подводит своего героя к пониманию, что представление Анны о любви как духе самопожертвования было более правильным. "Единобрачие и длительные отношения без сомнения являются идеалом автора" Но многобрачие, тем не менее, не возбраняется, оно связано со сложностью жизненных обстоятельств и теми переменами, которые несет социализм" (Jensen, р.26-27). Личная любовь и семейное проживание не исчезнут, хотя Богданов считает, что брак при социализме должен быть неузаконенным и гибким. "Естественность" жизни оставляет место для проблем и даже личностных кризисов в социалистическом обществе, происходящих из простых естественных различий личностей.

Вывод Дженсена в "Красной звезде" есть несколько необычных моментов и глубоких перспектив, свидетельствующих об оригинальности взглядов Богданова на социализм, особенно психологических аспектах (там же, р.28). "Серьезная дискуссия" о Богданове, к которой Дженсен призывал советологов, отчасти воплотилась в статьях Р.Стайтса и Л. Грэхэма - специалистах по социокультурной истории России и СССР, привлекших материал не только "Красной Звезды", но и остальной фантастики Богданова.

Социокультурный контекст

Р.Стайтс, профессор Джорджтаунского университета, автор книги "Женское освободительное движение в России: феминизм, нигилизм и большевизм" (1978), также не преминул остановиться на трактовке Богдановым проблем любви и брака, подчеркнув, что как раз в момент выхода "Красной Звезды" дебаты вокруг "сексуального вопроса" достигли в России своего пика (Stites 1984, p.9).

Любовь, брак, развод, контроль рождаемости, прерывание беременности, проституция и сексуальность горячо обсуждались в годы между выходом в свет "Крейцеровой сонаты" (1889) Льва Толстого и "Санина" М.Арцыбашева (1908). Взбудораженное общество было захвачено спорами по поводу сексуального "декаданса"; в прессе и популярных брошюрах постоянно обсуждались нюансы "товарищеских" союзов, свободной любви и неразборчивости в интимных связях. Всему этому сопутствовала волна самоубийств, прокатившаяся в 1907-1908 годах; художественные критики того времени стали считать чувственность и суицид формами саморазрушения и эскапизма, рожденными недавним поражением революции и ростом репрессий. Среди русских социалистов дебаты на сексуальные темы были особенно болезнены и противоречивы, так как социализм начертал на своих знаменах лозунг высоко морального поведения, с одной стороны и личной свободы - с другой. Р.Стайтс указывает на книгу А.П.Омельченко (1908), осуждающую на материале "Красной звезды" и "Санина" свободную любовь и защищающую семью (там же).

Богдановский Леонид действительно напоминает арцыбашевского Санина, вульгарного аморалиста. Оба в своем жизнелюбии чураются понятия морального долга. Но на этом их сходство и заканчивается. Санин, презирающий все ценности и условности, всецело сосредоточен на плотских наслаждениях; Леонид, со своей стороны, самовыражается в пролетарской борьбе и, хотя полагает, что многобрачие больше единобрачия обогащает жизнь, он прибегает к нему до тех пор, пока не оказывается на Марсе. Здесь его поверхностное ницшеанство претерпевает ряд потрясений. Его продвинутые и шаблонно радикальные взгляды на взаимоотношения полов на планете, где понятия "сношение", "любовная связь", "роман" и "брак" равнозначны, кажутся старомодными. Доктор Омельченко, деликатно упрекая Богданова, также врача и социалиста, провозглашала, что семья, а не свободная любовь, явится основой нового социалистического порядка, поскольку она не противоречит духу коллективной жизни и труда, а скорее усиливает его.

Главное же внимание в статье "Фантазия и революция. Александр Богданов и происхождение научной фантастики большевиков" Р.Стайтс уделил историко-революционному контексту "марсианской" утопии. Фон романа, декорация первой и последней глав - зрелище пожарищ и распрей революционного 1905 года. Во время посадки главного героя на социалистический Марс звучат слова по поводу Земли: "Кровь льется там ради лучшего будущего. Но и для самой борьбы надо знать лучшее будущее".

Р.Стайтс называет Богданова "одним из тех, кто мог легко существовать между баррикадами и письменным столом, тюремной камерой и научной лабораторией" (там же, р.1) Революционные поражения и тюремные заточения подчас расправляли таким людям крылья фантазии: Николай Чернышевский написал в застенках Петропавловской крепости роман "Что делать?" с утопическим "Четвертым сном Веры Павловны", Николай Кибальчич накануне смертной казни в 1881 году разрабатывал конструкцию реактивного летательного аппарата; заживо погребенный в Шлиссельбурге Николай Морозов сочинял рассказ о космическом путешествии на Луну - о радости полета, которую испытывают автор и его друзья - все из политзаключенных (там же, р.6).

Добавим, что первое собрание сочинений Г.Дж.Уэллса, об исключительной популярности которого в России напоминает Р.Стайтс, в основном состояло из томов, переведенных революционерами - тем же Николаем Морозовым, Верой Засулич и Натаном (в крещении - Владимиром) Богоразом. "Красная звезда" продолжила ряд не только западных "марсианских" романов, таких, как "Через Зодиак" англичанин П. Грегга (1880), "На двух планетах" К.Лассвица и "Борьба миров" Уэллса, но и произведений русской фантастической литературы: "Путешествие на Марс" Л.Афанасьева (1901) и т.п. С другой стороны, на рубеже XIX и ХХ вв. в России появились многочисленные переводы европейских и американских социалистических утопий и проектов: А.Бебеля, Ф.Энгельса, К.Каутского, Атлантикуса (К.Баллода), Э.Беллами, а Богданов первым в русской беллетристике соединил техническую утопию, основанную на последних научных теориях своего времени, с идеями революционного марксизма. Автор "Красной звезды" понимал, что моментальный снимок будущего человечества поразит воображение рабочего и вдохновит его сильнее, чем сухие слова партийных программ (там же, р.5).

Впрочем, у писателей-социалистов не было "монополии" на произведения о будущем. Стайтс называет в этой связи "Электрический рассказ" (1895) выдающегося изобретателя, первого редактора русского журнала "Электричество" Владимира Чиколева (1845-1898), а известный американский фантастовед хорватского происхождения Д.Сувин - рассказ "Завещание миллиардера. Метод разработки естественных наук в будущем" (1904) Порфирия Бахметьева (1860-1913), профессора Софийского университета, первопроходца исследований анабиоза. Любопытно, что Бахметьев в своей незатейливой фантазии обыгрывал реальный факт пожертвований "евангелистом богатства" Э.Карнеги ("Андреем Кэрнеджи") миллионных сумм на крупные научные институты и затрагивал близкую Богданову тему естественнонаучного синтеза. "Представить не дерево, а озеро, из которого вытекало несколько речек, распадающихся затем на множество ручейков. Эти ручейки затем сливаются в несколько отдельных более больших ручьев, а эти последние в отдельные речки, которые впадают в свою очередь в одно общее море. Эта картина ясно представляла бы общность наук в древние периоды, затем их разделение и постепенно замечающееся в настоящее время слияние некоторых из них друг с другом, а в будущем и всех в одно море. Разработка этого вопроса в настоящее время, однако, непосильна одному человеку" (Бахметьев 1904, с.34).

Касаясь биографии Богданова, его медицинского образования, Стайтс отметил, переход Богданова из медицины в революцию кажется типичным для русских радикалов того времени. Многие из них - Марк Натансон, Федор Дан, Вера Фигнер - "начинали свой путь любви к народу с изучения того, как облегчить его физические недуги" (Stites, р.2). Можно добавить еще длинный ряд имен: от основателя российской школы гигиенистов Федора Эрисмана (1842-1915), в молодости - члена I Интернационала, до видных большевиков-врачей - Николая Семашко, Владимира Канеля, Ивана Русакова и других. Но уникальность Богданова состояла в том, что учение о физиологии и естественных науках он объединил с собственной версией марксистской социологии. По мнению Стайтса, Богданов "как врач был прекрасно осведомлен о социальной нищете простого народа в растущих фабричных центрах индустриализирующейся России. Его неприязнь к современному городу становится очевидной из привлекательного описания утопического фабричного поселения в "Красной Звезде" и ужасных условий работы в "Инженере Мэнни" (там же).

Богданов не закрывал глаза и на опасности индустриализма, хотя иные из его русских современников были гораздо категоричнее, предвосхищая жанр антиутопии. Например, Л.Афанасьев в "Путешествии на Марс" предостерегал против индустриализации как таковой, стращая читателя примитивизацией внешнего вида городов и превращения сельских жителей в алчное, завистливое, злобное эгоистическое "нервное общество". Еще более жестким был роман Николая Д. Федорова "Вечер в 2217 году" (1906) с его пронумерованными жителями, сексом по назначению и безжизненным городским пейзажем из стекла и камня - фактический прототип романа Замятина "Мы" (там же, р.5).

Подчеркивая фокусировку интересов Богданова на систематизации знаний ради организации индустриального производства, Стайтс отмечает критику Богдановым так называемой тэйлоровской системы труда, его полемику с советским тейлористом Гастевым на страницах журнала "Пролетарская культура" (№ 9/10, 1919). Внимание американского автора привлекла в этом же журнале (№ 3, 1918) и рецензия под псевдонимом "С.Д." на первое послереволюционное издание как "Красной звезды", так и "Инженера Мэнни". Рецензент свидетельствовал, что в "Красной звезде" "рядовые работники" видели "ласточку" неумиравшей надежды на скорое возрождение революции и не замечали основной мысли автора об организованном обществе. Совершенно иная картина была с "Инженером Мэнни" в конце 1912 г. в "сумерках для многих из наших товарищей" роман был принят как далекий от действительности, и о нем мало говорили "в партийных кругах".

Стайтс более обстоятельно излагает различия политического контекста при написании двух романов Богданова. Надежда на скорый рост пролетарской наступательной активности в России не сбылась. К 1908 году царская власть полностью овладела ситуацией. Интеллигенция впала в настроения уныния и ухода от действительности, в религиозные искания. В моду вошли мистицизм, оккультизм и даже порнография. "Мир эмиграции русских революционеров в Женеве, Лондоне, Париже, Штутгарте, Капри - был миром разочарованных людей, которые изводили друг друга взаимными горькими упреками и идеологическими ссорами" (там же, p.10). Одним из таких конфликтов был разрыв между Богдановым и Лениным, перешедший в продолжительную политическую борьбу.

В результате Богданов в 1911 г. оставил активную политическую работу и всецело посвятил себя организационной науке и пролетарской культуре. "Инженер Мэнни" был плодом этого решения. Замысел теории "пролетарской культуры" раскрывается в сцене, описывающей рабочий митинг: "проблема элиты, которая знает, и масс, которые вынуждены верить" (там же, р.12).

Позволим себе цитату. "После Арри взял слово молодой делегат, который чаще всех перебивал речь Нэтти.

- Хорошо! - сказал он нервным, прерывающимся от волнения голосом. - Нэтти и Арри убедили меня, я буду голосовать за их план. Но посмотрите, братья, как ужасно наше положение. Вот мы сейчас узнаем много вещей, о которых не подозревали. Но ведь от них зависит наша судьба, наша жизнь, наша воля. Предатели говорили нашим братьям, что Мэнни напрасно послал их на болота, - те поверили. Арри был десять лет в тюрьме, он изучил геологию и говорит нам, что это - ложь; мы, конечно, верим ему. Нас заставили лишних два года работать на тех же болотах под предлогом какого-то каменистого грунта; и мы ничего не знали. Нэтти объяснил нам, что этого не было нужно, что инженеры лгали; мы верим Нэтти. Нас принуждают работать с негодным динамитом, который каждую минуту может взорвать нас, и мы теперь только, после гибели тысяч людей в первый раз об этом услышали. Нэтти - инженер, он сделал анализ, мы имеем все основания верить ему. Но что же это такое: верить, верить и верить!… Как сделать, чтобы мы могли сами знать и видеть, а не только верить? Или это невозможно, и всегда будет так, как теперь? А если это невозможно, и всегда будет так, то стоит ли жить и бороться, чтобы оставаться рабами?" (Богданов 1990, с.241).

Ответ Богданова, озвученный Нэтти, - создание всеобщей организационной науки, которая свяжет все науки, в настоящее время разобщенные, с процессами труда и жизни.

"… Такая, как теперь, наука не годится для рабочего класcа, и потому что слишком трудна, и потому что недостаточна… Надо преодолеть ее дробление, надо сблизить ее с трудом, ее первым источником." Цитируя в 1918 г. этот фрагмент, рецензент из "Пролетарской культуры" декларировал: "Наш журнал как раз и является попыткой осуществить эти мечты Нэтти". Но Р.Стайтс отмечает, что "Инженер Мэнни" - роман не только о социалистах и рабочих лидерах, подлых капиталистах и упертых аристократах, но в еще большей мере - роман об инженерах, профессии, сыгравшей огромную роль в российском и советском развитии. Вопреки желанию Богданова умалить роль отдельных выдающихся личностей, в романе все же доминируют "технологические герои": гениальный инженер Мэнни и его сын Нэтти, который, как и сам Богданов, посвятил вторую часть своей жизни всеобъемлющей науке организации. "Именно за это прославление технократической власти, технической интеллигенции, самосовершенствующихся систем и подвижного равновесия, основанного на научных знаниях" и соответственно принижение значения пролетарской энергии, партийной власти и классовой борьбы, ортодоксальные большевики с недоверием отнеслись к автору - человеку, который опередил свое время" (там же).

К сожалению, Р.Стайтс не дает интеллектуального и политического контекста проблем "технической интеллигенции" и "технократии". Заметим, что если первый термин был введен никем иным, как Богдановым (в 1909 г. в статье "Философия современного естествоиспытателя"), и интересно пояснен в 1917 г. во 2-м томе "Тектологии" в разделе "Современные идеалы", то термин "технократия", появившийся в 1920-е гг., - американизм, отразивший попытки специалиста по научному менеджменту Г.Гантта и экономиста-дисформиста Т.Веблена создать общественно-политическую идеологию инженеров. Но тема технической интеллигенции и ее роли в экономическом развитии и державном строительстве России и Советского Союза - предмет особого разговора, требующего привлечения различных работ Богданова, в том числе пока не опубликованного доклада "Общественнонаучное значение новейших тенденций естествознания".

Р.Стайтс же завершил свой обзор указанием на две линии влияний идей А.Богданова в СССР в 1920-е гг. С одной стороны, это - "золотой век советской научной фантастики" с такими подражаниями Богданову в разработке темы, как "Грядущий мир" (1923) Якова Окунева и "Аэлита" (1924) А.Толстого, и в заглавии - "Путешествие звена "Красная звезда" в страну чудес" (1924) Иннокентия Жукова (1875-1948). Страна чудес - это Земля 1957 года, после того как коммунистическая революция превратила ее в объединенную планету, напоминающую Марс Богданова; автор повести - поэт, педагог, скульптор, "альтруист", организатор движения российских скаутов и затем советских пионеров.

С другой стороны, к романам Богданова обращались советские экономические авторитеты; Председатель Госплана Г. Кржижановский и архитектор Л.Сабсович сравнивали пятилетний план с великими проектами "Красной звезды". Политическая атмосфера опять наполнилась революционным утопизмом с его неистовой энергией "Но этот последний всплеск утопии вскоре вызвал страшный деспотизм, который не мог привидеться Александру Богданову даже в его самых экстравагантных фантазиях" (там же, p.16). Стайтс, однако, проводит параллель между предостерегающими высказываниями в "Красной звезде" и написанной почти одновременно с ней "Железной пятой" известного американского писателя-социалиста Джека Лондона - романом-предостережением о грядущих временах, когда монополистические заправилы будут использовать последние достижения технологии для преследования пролетариата и провоцирования его на преждевременное восстание, которое затем и подавят (там же, р.13) Вот это красноречивое предсказание Богданова, сделанное в 1908 году устами Стэрни:

"Даже там, где социализм удержится и выйдет победителем, его характер будет глубоко и надолго искажен многими годами осадного положения, необходимого террора и военщины, с неизбежным последствием - варварским патриотизмом" (Богданов 1990, с.184).

Добавим, что в книге "Вопросы социализма" (1917/1918)), критикуя "ленинизм" как "источник авантюр и жестоких поражений", Богданов говорил об опасности "длительного царства Железной Пяты" (Богданов 1990, с.315). А свинцовая тяжесть слов, процитированных выше, послужила основным материалом для анализа Л.Грэхэмом внутреннего психологического конфликта Богданова и его "сокровенного послания", не замеченного современниками.

"Сокровенное послание"?

Лорен Грэхэм (Грэм), профессор Массачусетского технологического института, автор статьи о Богданове в Энциклопедическом словаре естественнонаучных биографий (1977) и книги "Философия, естествознание и науки о человеческом поведении в Советском Союзе" (1987, русский перевод 1990), обратился ко всей художественной трилогии Богданова для того, чтобы подчеркнуть значение этого "глубоко самобытного русского мыслителя", который мог бы "достойно вписаться в одну из университетских программ США или Европы 1970-х гг. под названием "Наука, технология и общество" (Graham 1984, р.243). Грэхэм предложил сначала внимательнее посмотреть на "Красную звезду", чтобы увидеть в ней гораздо большее, чем успешную попытку революционера воодушевить упавший духом пролетариат и представить чистую и наглядную модель социалистического будущего. Важнейшая идеологическая задача "Красной звезды" - прославление революции - совершенно очевидна, но роман содержит поражающее своим предвиденьем еще одно "вторичное послание", которое, однако, осталось незамеченным. Произошел "удивительный казус: читатели утопии признали ее успех, так и не поняв, что имел в виду автор, когда писал ее"(там же, р.241).

На первый взгляд, на богдановском Марсе реализованы основные цели европейских социалистов: общественная собственность на средства производства и коллективистское образование; исчезновение классовых конфликтов и денег; компьютеризация производства и централизованное научное планирование экономики; общественная переориентация художественной жизни; исчезновение политической иерархии, авторитаризма, насилия, войн, расизма (интересно, что в романе нет упоминаний ни о правящей коммунистической партии, ни о каких-либо других политических партиях); прекраснодушие и альтруизм характеров без ненужных условностей буржуазного общества, развитие здравоохранения до обеспечения долгой жизни. Но при более внимательном рассмотрении можно заподозрить, что Богданов втайне не симпатизировал марксизму и в своем пессимизме предшествовал таким писателям, как Оруэлл, вводя в повествование элементы дистопии. Перенаселение, истощение природных ресурсов и пищи, вырубка лесов на планете и загрязнение окружающей среды, опасности атомной энергетики превращение нервных расстройств в самый распространенный вид заболеваний, дилеммы биомедицинской этики. По словам Грэхэма, Богданов, будучи искренним приверженцем марксизма и социализма, предвидел, что после классовых битв объединенное человечество ждет главная баталия: борьба за то, чтобы не быть погребенными под отходами своего собственного технологического прогресса"(там же, р.243). В одном из наиболее интересных эпизодов "Красной звезды" ее главный герой Леонид слышит объяснение того, почему проблемы, которые стоят перед социалистическим Марсом, настолько непостижимы для землян: "Вам не понятны эти противоречия? Это потому, что они затемнены в вашем мире другими, более близкими и грубыми".

Можно добавить, что на угрозе для человечества отходов своего собственного прогресса Богданов специально остановился в своей поздней и все еще не опубликованной работе "Общественнонаучное значение новейших тенденция естествознания" (1923), а для характеристики нервного срыва Леонида на Марсе применимо понятие, введенное одним из самых известных американских социологов 1970-х О.Тоффлером - "футурошок".

Для Л. Грэхэма драматическая история Леонида - одно из преломлений конфликта внутри духовного мира самого Богданова, где уживались две основополагающие идеи - пессимистическая и оптимистическая: глубокое переживание раздоров среди людей и напряженная попытка показать, что взаимопонимание все же возможно. Эти две идеи повергали Богданова то в революционный оптимизм, то в индивидуалистическое отчаяние. В поисках универсальной интеллектуальной схемы, которая позволила бы людям найти общий язык и воссоединиться, Богданов создал два трехтомных трактата с изложением философской системы эмпириомонизма и потенциальной метанауки тектологии. Но хотя Богданов мужественно старался завершить свою работу, чувствуется, что его оптимистические попытки найти универсальное миропонимание периодически прерывались пессимистическим осознанием невозможности этого, что силы разобщения слишком сильны и история, во всяком случае на Земле, будет идти своим кровавым, варварским путем. И во время написания "Красной звезды" Богданов пытался объяснить себе самому, почему его задача так тяжела и он так часто впадает в отчаяние от невозможности ее завершения "(там же, р.243,245).

Леонид - пример того, как трудно приходится человеку жить в двух драматически разных эпохах. Марсиане сочли его передовым землянином, который мог бы "послужить живой связью" между двумя человечествами. Но приспособиться к иной жизни оказывается психологически очень сложно. Леонид переживает внутреннюю чуждость для него образов литературы методов науки иного (будущего) времени; недостаток "культуры внимания", неготовность к новому темпу работы и чувствует себя униженным оттого, что марсиане все время помогают ему даже в мелочах.

"Инженер Мэнни" по-другому представляет проблему трудностей общения из-за глубокого расхождения во мнениях, вкусах и взглядах. Инженер-индивидуалист Мэнни и его сын-социалист Нэтти любят и уважают друг друга, но это только делает более мучительным столкновение их враждебных миропониманий, "двух логик" (там же, р.249).

Наконец, поэма "Марсиянин, заброшенный на Землю" родилась из неосуществленного замысла третьего романа, который должен был быть в некотором роде зеркальным отражением "Красной звезды". Вместо описания того, как землянин пытается приспособиться к жизни на Марсе, Богданов предполагал описать трудности, с которыми сталкивается марсианин, пытающийся жить на Земле после катастрофы космического корабля. В замысле романа и в поэме снова проявилась мысль о пропасти, разделяющей несовместимые познавательные модели, которая так сильно занимала Богданова - философа и ученого.

Л.Грэхэм заключает, что Богданов, очевидно, метафорически считал себя марсианином с потерпевшего крушение корабля, взирающим на несовершенства земной жизни. Жизнь молодой Советской России казалась ему не социалистической, а "той жалкой, что ощупью к счастью и воле / Стремясь, не находит пути" (там же, р.252).

В конце 1920-х, по мере того, как Сталин распространял свою власть на весь Советский Союз, Богданов, видимо, чувствовал себя как герой его "Красной звезды" Леонид после возвращения на Землю: "Новая жизнь мне недоступна, а старой я уже не хочу: я не принадлежу ей больше ни своей мыслью, ни своим чувством". Становилось все труднее сохранять веру в то, что российский социализм когда-нибудь победит. Богданова, очевидно, преследовали слова, вложенные им в уста убитого Стэрни (там же):

"Века национального дробления, взаимного непонимания, грубой и кровавой борьбы не могли пройти даром, - они надолго оставят глубокие следы в психологии освобожденного земного человечества: и мы не знаем, сколько варварства и узости социалисты земли принесут с собою в свое новое общество" (Богданов 1990, с.185).

Весной 1928 года Сталин готовил специальный пленум ЦК по поводу "Шахтинского дела", в котором Богданову могло видеться гротескное извращение идей его романов. Разворачивались поиски "вредителей" среди технической интеллигенции. Начало этой компании совпало с гибелью Богданова в новом медицинском эксперименте. Грэхэм заключает (там же), что смерть Богданова, хорошо сознававшего опасность опыта на себе, "удивительно напоминает смерть инженера Мэнни из его романа, который перед самоубийством размышлял о ее смысле". Мэнни надеялся, на то, что "…величие смерти сольется с величайшим актом творчества, это мгновенье, которое завершит нашу жизнь, чтобы передать ее душу нашим неведомым братьям!"

Библиография

  1. Богданов А.А. Вопросы социализма. Работы разных лет. М. - 1990.
  2. Богданов А.А. Пролетариат и искусство // Протоколы Первой Всероссийской конференции пролетарских культурно-просветительских организаций. М. - 1918.
  3. Бахметьев П.И. Завещание миллиардера // Естествознание и география - 1904. - № 10.
  4. Брандис Е., Дмитревский В. Через горы времени. Очерк жизни и творчества И.Ефремова. М. - 1963.
  5. Бритиков А.Ф. Русский советский научно-фантастический роман. Л. - 1970
  6. Гловели Г.Д. Комментарии // Богданов А.А. Вопросы социализма. Работы разных лет. М. - 1990.
  7. Гловели Г.Д. "Социализм науки": Мебиусова лента А.А.Богданова. М. - 1991.
  8. Ильенков ЭВ..Ленинская диалектика и метафизика позитивизма. М. - 1980.
  9. Калмыков С.Д. В поисках "зеленой палочки" // Вечное солнце. Русская социальная утопия и научная фантастика второй половины XIX - начала ХХ века. М. - 1979.
  10. Новоселов В.И. Марсиане из-под Вологды. - Вологда - 1994.
  11. Парнов Е.И. Зеркало Урании. М. - 1982.
  12. Рюриков Ю.Б. Богданов // Краткая литературная энциклопедия. Том 1. М. - 1961.
  13. Рюриков Ю.Б. Через 100 и 1000 лет. М. - 1961.
  14. Харт М. Сто великих людей. М. - 2000.
  15. Bogdanov A. Essays in Tektology. The General Science of Organization. In-troduction by G.Gorelik - Intersystems Publications: Seaside, California. - 1980
  16. Cohen S. Bukharin and the Bolschevik Revolution. N.Y. - 1974
  17. Gorelik G. 'Bogdanov's tektology: its basic concepts and relevance to modem generalizing sciences', // Human Systems Management, I, No.4. - 1980
  18. Gorelik, G. 'Principal ideas of Bogdanov's "Tektology": The Universal Science of Organization', // General Systems, XX. - 1975
  19. Graham L. R. Bogdanov's Inner Message // Alexander Bogdanov. Red Star. The First Bolschevik Utopia. - Bloomington, Indiana University Press. - 1984.
  20. Jensen, K.M. Beyond Marx and Mach. Aleksandr Bogdanov's 'Philosophy of Living Experience', Reidel: Dordrecht, Boston and London. - 1978
  21. Jensen, K.M., 'Red Star: Bogdanov builds a Utopia' // Studies in Soviet Thought - 23. - 1982
  22. La Petit Larousse illustre. Paris - 2000.
  23. Sochor Z. 'Was Bogdanov Russia's answer to Gramsci?' // Studies in Soviet Thought- 22. 1981
  24. Stites R. Fantasy and Revolution. Alexander Bogdanov and the Origins of Bol-schevik Science Fiction // Alexander Bogdanov. Red Star. The First Bolschevik Utopia. - Bloomington, Indiana University Press. - 1984.
  25. Stites R. Revolutionary Dreams. Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution, Oxford University Press: New York and Oxford. - 1989
  26. Susiluoto I., The origins and development of systems thinking in the Soviet Union. Political and philosophical controversies from Bogdanov and Boucharin to present-day re-evaluations. - Suomalainen Tiedeakatemia: Helsinkii. 1982